симфонический оркестр Москвы
Русская филармония

Ноу-хау Дмитрия Юровского

Издание: 
Музыкальная жизнь №5, 2014
Дата публикации: 
5 Май, 2014

От Малера к Моцарту вместе с «Русской филармонией»

В начале нынешнего года Дмитрий Юровский, занятый подготовкой премьеры «Леди Макбет Мценского уезда» во Фламандской Опере, появился в Москве лишь в январе, дав концерт даже не в самой столице, а в области, в Красногорске, где «обкатал» программу, которую «Русская филармония» неделю спустя с большим успехом сыграла под его управлением на сцене лондонского Альберт-холла. В апреле, проведя в Антверпене серию спектаклей оперы Шостаковича, маэстро вернулся в Москву уже надолго и, прежде чем полностью погрузиться в репетиции предстоящей мировой премьеры «Школы жен» Владимира Мартынова в Новой Опере, представил со своим оркестром в Светлановском зале ММДМ две чрезвычайно интересные программы. Перед этим, правда, состоялся еще и неожиданный дебют с ГАСО, где он заменил заболевшего отца в концерте, посвященном памяти Николая Петрова. На подготовку концерта оставалось всего два дня, но Юровскому-младшему вполне удалось найти общий язык с оркестром, что было очевидно и в открывавшей программу «Ночи на Лысой горе» Мусоргского, и в завершающем ее «внеплановом» номере – Вступлении и Смерти Изольды из оперы Вагнера. А между ними разместились превосходно сыгранные концерты Рахманинова и Прокофьева (солисты – Александр Гаврилюк и Александр Гиндин). По окончании многие оркестранты потянулись в дирижерскую комнату, что едва ли не больше свидетельствует об успехе, чем горячий прием у публики.

А всего два дня спустя «Русская филармония» под его управлением впервые играла Малера, да не что-нибудь, а Седьмую симфонию. Сам Дмитрий Юровский уже делал Малера с другими оркестрами (не в России), но Седьмая и для него была премьерой. Между тем какую-то часть репетиционного времени пришлось отдать подготовке концерта с ГАСО. Впрочем, его, этого времени, на самом-то деле не хватило не столько на симфонию, сколько на Увертюру к вагнеровским «Майстерзингерам», включенную в программу именно по причине тематической близости с финалом Седьмой. Не успев довести ее до должной кондиции, маэстро вышел из положения вполне по-гергиевски, за счет напора, энергетики и повышенных децибел. Такого «крупного помола» в работе со своим оркестром у него до сих пор наблюдать не доводилось. К счастью, это была всего лишь «разминка». Уже прозвучавший следом Первый концерт для фортепиано с оркестром Листа был сыгран музыкантами «Русской филармонии» под управлением Юровского и Александром Гиндиным не только с подлинным блеском, но и безупречно по форме и отделке деталей. Гиндин вообще был в особом ударе в этот вечер (возможно, по случаю своего дня рождения) и на бис феноменально сыграл «Кампанеллу», подтвердив лишний раз, что в Листе мало кто у нас сегодня способен составить ему конкуренцию.

Седьмая симфония исполнялась во втором отделении, что было совершенно логично с точки зрения построения программы, но одновременно явилось и определенным тактическим просчетом. Как едва ли не всегда, когда гигантские симфонии Малера звучат во втором отделении, музыкантам (прежде всего, духовикам) немного не хватило сил на финал, а части публики – терпения дослушать до конца монументальное полотно, длящееся свыше 70 минут. Тем не менее исполнение это стало в целом не просто удачей, но чем-то гораздо большим.

Седьмая – одна из самых трудных у Малера, особенно в плане интерпретаторском. За последние 10 лет в Москве она по-настоящему удавалась, пожалуй, только Александру Лазареву, исполнявшему ее вместе НФОРом. Но если лазаревская трактовка не порывала все же с господствующей парадигмой, рассматривающей Седьмую как своего рода антитезу трагической Шестой, выделяющуюся на фоне других малеровских симфоний если и не совсем уж бесконфликтностью, то во всяком случае явным преобладанием светлого начала, у Юровского картина выглядела иначе. Его Седьмая воспринималась как настоящая драма, прямое продолжение Шестой и предвестье Девятой. В первой части не было и намека на «дионисические экстазы», какие демонстрирует, например, Леонард Бернстайн (на своей живой видеозаписи с Венскими филармониками), но развертывалась, как и в Шестой, изнурительная битва с судьбой. «Ночная музыка» второй части звучала не столько с изяществом и юмором, сколько со зловещим гротеском и некой смутной тревогой. Да и вообще средние части отнюдь не выглядели, как это часто случается, чем-то самостоятельным, не связанным впрямую с экспозицией и финалом, но образовывали с ними единое целое. А сам ликующе-торжественный финал порой обнаруживал «второй план», как бы намекающий на иллюзорность любых «побед над судьбой».

В финале оркестру, как уже говорилось, немного не хватило сил, что отразилось прежде всего на чистоте интонации. Конечно, отдельные помарки случались и в первых частях – в основном, как водится, у духовых, – но при этом все они как бы исходили изнутри материала. Под руководством своего маэстро музыканты уже с первого захода прониклись малеровским духом в той степени, в какой иным оркестрам не удается даже и сыграв полный цикл его симфоний. И жаль, что у Дмитрия Юровского не было возможности повторить Седьмую с «Русской филармонией» несколько раз подряд (как это с Пятой симфонией сделал в прошлом сезоне его старший брат вместе с ГАСО), дабы отшлифовать с музыкантами все мельчайшие детали исполнения и довести до ума проблемные места…

Пять дней спустя Дмитрий Юровский в том же зале представил со своим оркестром программу, посвященную Моцарту. И это был Моцарт без всякой оглядки на тенденции последнего времени, Моцарт доаутентичной эпохи, в чем, несомненно, присутствовал элемент сознательной полемики. Ну, в самом-то деле, разве Моцарту (в отличие, скажем, от Баха, Генделя или Гайдна) так уж необходимы исторические инструменты и прочие подобные «примочки»? Нисколько не умаляя достижений аутентистов, надо все же признать, что явочным порядком захваченная ими монополия на Моцарта далеко не всегда идет на пользу его музыке и что иные подходы имеют столько же прав на существование, зачастую оказываясь не менее, а то так даже и более впечатляющими. Этот невысказанный впрямую постулат был весьма убедительно «озвучен» уже в увертюре к «Дон Жуану» и Симфонии для скрипки и альта с оркестром (солисты Сергей Островский и Александр Акимов). Но вершиной программы, безусловно, стала знаменитая 40-я симфония соль минор. Пожалуй, и не припомню, когда в последний раз доводилось слышать вживую, а не на записи, столь яркое, искреннее и по-настоящему волнующее ее воплощение. Истоки данной интерпретации надо искать примерно в середине двадцатого столетия: она располагается где-то между элегически-задумчивой и неспешной трактовкой Бруно Вальтера и сверхэкспрессивной, неприкрыто трагедийной – Артуро Тосканини. Сам Дмитрий Юровский в беседе после концерта упомянул только Вальтера, но в его-то собственной трактовке присутствовало все же куда как больше импульсивности и открытой эмоциональности, да и темпы были не в пример более подвижными. Но, самое главное, в ней в полной мере ощущался тот трепет душевный, что пронизывает эту музыку и что нередко выхолащивается в иных слишком заформализованных трактовках присяжных аутентистов.

А в завершение концерта публику ждал сюрприз. Маэстро предложил залу вообразить, что было бы, если бы Моцарт жил сегодня, да еще и в… Аргентине. И исполнил с оркестром фантазию собственного сочинения (написанную незадолго до концерта), где темы и отдельные такты тех же 40-й и Концертной симфоний то и дело трансформировались в ритмы танго. Все это было сделано не только с настоящим драйвом, но также со вкусом и мастерством. Почаще бы случались такие сюрпризы, которые могли бы стать одним из фирменных ноу-хау Дмитрия Юровского.

Дмитрий Морозов

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
 
 
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31